Познакомьтесь с фотографом!

Глава 3

Вечер. Туман. Рассадник.

«Литературная газета» запомнилась мне не столько работой над выпуском номеров, которые отнимали у меня драгоценное время и силы, сколько внутренней жизнью редакции. Я работал заместителем Ответственного секретаря, а в промежутках между Ответственными секретарями (на этой должности мало кто удерживался больше года) исполнял обязанности Ответственного секретаря. В этом предложении нота и нотариальная составляющая моей работы. Ничего особенного в ней не было. Кроме того, что в обязанности входило собрать номер, смакетировать страницы и выпустить газету в печать к положенному часу. Это была ночь с понедельника на вторник. Во вторник к вечеру многотысячный тираж был уже отпечатан в типографии. А в среду утром она разлеталась, разъезжалась по всему миру. Я выходил из метро на Сретенку, подходил к газетному киоску и покупал свежий номер. С ужасом раскрывал его и моментально просматривал на предмет ошибок. Дойти до редакции (пять минут пешком) у меня не хватало нервов. Казалось, я ничего не помнил из того, что натворил. И это уже был взгляд со стороны: предвзятый и осознанный. И это было ещё то время, когда по «Литературной газете» иностранцы учили русский язык и в средних школах назначались диктанты.

 

А кофе? Иногда спасает кофе. У него вкус тьмы над бездной, несотворённого мира. Облако, башня, чтение книг, в которых всё не как есть, а наоборот, как надо. И разговор с незнакомцем, поселившимся в твоих мыслях, говорящим за тебя твоими же словами.

Взгляд выкарабкивается, задевая чёлку, вылезает из рефлексивных заморочек (монолог внутри по умолчанию), останавливается на кофейной гуще. Хорошо, густо и пусто. В реальной жизни так не бывает. Зима сдирает краски мастихином ― за серым уже проглядывает суровый чёрный и синий до горизонта холодный.

Хорошо, когда не знаешь с чего начать ― жить. Такая пропасть близкого, невысказанного желания. Мне уже показалось, что наше время закончилось. Мы как-то и родились под грохот задвигаемых наспех стульев, с аплодисментов под занавес, со слезами над смертью героя. И вот… этим завершающим аккордом, с последним бам-бам оркестра разгорается (верхний свет), осязается внешнее. Вроде как все очнулись, задвигались, зашуршали, захлопали сидушками, «не забудь сумочку… а номерок у тебя?», заговорили невпопад. Пробудилась жизнь вовне, а внутри всё болит от жизни прошлой, которая есть душа моя бессмертная. И не можешь отказать воспоминаниям, верно знаешь, что на них любовь твоя, мера и правда держатся. А без воспоминаний остаётся только маленький уголок этого мира, вечно острый реал, незатупляемый никаким ёрзаньем по поверхности, с которым по сути ничего не происходит. Рано или поздно ушибёшься до смерти и исполнишь предназначение.

 

Если бы кокон верил, как это делаем мы,
что когда-нибудь станет бабочкой,
то, скажите, как бы он перестал быть коконом?

 

Все необходимые приготовления завершены. Молодость, зрелость, старость. Все ингредиенты испробованы, измельчены до состояния волшебного порошка. Неосторожно чихни и «всё смешалось» как в доме Облонских. Образование, лёгкий привкус цинизма, любовь до гроба и «семь бед ― один ответ». Что ещё? Наточил лезвием «Слава» с десяток карандашей (от этого «с» мурашки между лопаток, как от капельки лимона под язык), протёр от пыли монитор, обновил компьютерные программы, удочерил словарь, перечитал «Доктор Живаго», поплевал на «ча-ща». Погулял в ближайшем лесопарке с собакой, помыл руки, брызнул на лицо пару раз холодной водой, поиграл с детьми, открутил красную крышечку и понюхал одеколон «Гвоздика», ещё раз сказал жене, что «люблю». Наступил решающий момент. Пора-пора присесть к письменному столу. Когда вдохновение опрокидывает чашу весов. Когда время замирает, а мурашки шлифуют самый воздух вокруг. Условно, поэты ― все мы. В своём воображении, на случай фантазии, пока первая написанная фраза не за горами. Пока первое слово только случится наяву, а не будет продекламировано по системе Станиславского. Пока ещё только можно сесть и создать, сотворить первую фразу. Я проговариваю её несколько дней подряд (месяцев, лет). Искал. Случались варианты, значение которых трудно переоценить.

И вот… я сижу за письменным столом. Расставив локти, о чём раньше даже не задумывался. А ведь все так сидят за столами, с локтями в стороны, словно жирными стрелками на карте боевых действий, а мне и в голову не приходило, что это есть одно из предощущений всего сущего. Половина рук раскрыта для объятий, а половина отметает смыслы. Впереди — пустота. Не пропасть, не обрыв, — никакого ориентира. В голове ничего, что могло бы быть связано с моим талантом. Нет ничего такого, что заставило бы меня жить дальше. Обморок, припадок, отчаяние. Но всё это не имеет никакого отношения к делу. Двигаться по чистому листу придётся на ощупь: глухим, немым, с ведром на голове и шилом в известном месте. В творчестве не случается иллюзий.

 

В двенадцать ночи из Настиной комнаты вырывается и бежит по коридору, выскакивает на лестничную клетку, слетает по ступенькам вниз на улицу, карабкается обратно эхом в окно одинокий детский вопль: «Папа! Папа! Папа! Папа! Папа!»

Вскакиваю с дивана, отбросив рукопись, срываюсь с места на зов, зверея от неожиданности. Случиться могло, что угодно. Обмоталась одеялом и задыхается. Свалилась во сне на пол, приснился страшный сон, заболел живот, захотела в туалет, пить.

— Папа, посмотри, как я хорошо сплю, — щебечет довольный быстрым моим появлением ребёнок, натягивая одеяло на подбородок.

— Зачем ты так орала? — раздражаюсь немедленно.

— Я боялась, ты пропустишь самое интересное. — И разумея раздражение моего голоса, добавляет, наигранно позёвывая, — ну… ладно, посмотрел и иди… работай.

Мой оракул! Моё солнце! Мой нежный шёпот листвы! Моя тетива, и стрела, и сам охотник! Хнык… Ты мешаешь мне жить. Ты не даёшь мне дышать, крадёшь мои сны, ты внушаешь обстоятельства, которые без тебя я не заслуживаю, которые не отпускают ни на минуту, дабы сообразить: кто я, что я? Я уже не «я», а нечто тобой созданное. Как объяснить? Словно потерялся я в незнакомом городе: ни друзей, ни пристанища… ничего. А город тот волшебный. Загадывай любое желание. Единственное условие ― отказаться от собственных переживаний, перестать рефлексировать. Загадать необходимо действительно нужное. Что? Что загадать?

 

Здесь также не разобрано, как на письменном столе… плоскость, ставшая поперёк душевной гортани. Строчный аппендикс по воспарению духа. Азбучный катетер по выводу… впрочем, неважно чего. Кто сказал, что писательство — это не болезнь? Да, это не сама болезнь. Но это весьма распространённые симптомы неизученного, тяжкого недуга, требующего гласности. Эти жанры, композиции — не далее чем попытка найти аптечные средства по стерилизации, выведению за грань бытия душевной невзгоды. Вам нравится наблюдать за тем, как иной рассудок медленно угасает? Вы будете восхИщены! Поверьте, само писательство без профилактического кровопускания издаваемыми рукописями — единственно надёжное средство от жизни. Даже смерть таит некий подвох, розыгрыш. А тут подлинник. Конечно, будь я чуточку предусмотрительней, то вместо брызжущей апострофами казуистики приготовил бы к приходу гостей яблочный пирог. Слой печенья, слой яблок. Адам и Ева. Но он обвенчает всё тот же хаос экзистенционального волшебства. Я совершенно не умею готовить яблочный пирог. И, право, лучше всё оставить, как есть. Видел пироги в действительности пару раз. Писателей я видел много и разных. Все они, к восторгу читающей публики, занимались самолечением.
К чему быть предусмотрительным, словно мне откроется бесподобное… экстраординарное, что ещё способно привести в чувство и заставит разобраться на письменном столе. Явится тень Изумрудной графини, серого вещества Незнакомки… Это всего лишь Вы… и ничего нового. Не произносите ни звука. Не требуйте от меня невозможного — слышать Вас. Представьте, что уже видите это злосчастное, многоуровневое и величественное сооружение, которое венчает прожжённая окурками бумажная пепельница. Сделана из скомканного листа бумаги, опущенного на пару мутных секунд в воду. ВхОдите в комнату, и перед Вами громберздится нечто, восходящее к потолку. Это мой письменный стол. Оно того стоит, — молвлю я. У Вас нет слов.

Ещё в начале восьмидесятых прошлого столетия я притащил пару пивных деревянных ящиков (если кто помнит эти грубо сколоченные ящики, из которых умудрялись строить небольшие дачные домики) и водрузил на них фанерный лист в несколько квадратных метров. Открывшееся поле деятельности меня вдохновило. Здесь наконец-то могло уместиться всё, что пишется… можно расставить локти, и не надо постоянно лазать под стол за случайно оступившейся пачкой сигарет. Теперь Вы в курсе, как себя следует вести… Не делайте резких движений… Просто смотрите и слушайте. И Вы станете свидетелями необычайного конца, ужасающей, просто раздирающей сердце трагедии. Но Вы не умрёте… Вы останетесь жить дальше… В этом весь фокус.

 

Фонарей седые брови.
Габаритов струйка крови.
Мост — потёртый чемодан.
В нём лежит реки изъян.
Заповедник сучьих борозд.
Всё — тревожно, словно хворост.

Я, пока смотрел в окно,
Отражался заодно.

 

Фотографу необязательно быть умным — достаточно просто быть счастливым.

Практика

Записные книжки фотографа

Фотовыставка

Фототерапия

Уроки фотографии

Мои сети

ФОТОГРАФ!
+7 903 255 5805
ПОДРОБНО РАССКАЖУ О СТОИМОСТИ, СРОКАХ И УСЛОВИЯХ РАБОТЫ ПО ФОТОСЪЕМКЕ.
×

Привет!

Нажмите на иконку ниже, чтобы пообщаться со мной по WhatsApp +79032555805.

× Напишите мне в WhatsApp!